Я наконец в это поверил. Это был не обман, не иллюзия, не заблуждение — это была правда: мне действительно пришлось пережить вчерашний день с самого утра. Швейцар снова встретил меня с лёгким удивлением, группы в коридоре института опять замолкали при моём приближении, уборщица по-прежнему не отвечала на моё приветствие, хотя в другой раз она подолгу рассказывала мне о своих внуках, а у дверей моей комнаты снова тащили ту большую модель атомного ядра, на которой я настаивал уже полгода. Вчерашний день — он был.
Я вбежал в свой кабинет, задыхаясь. Ни у кого ничего не спрашивал — у меня были заботы поважнее. Запер дверь на ключ. Теперь должна была позвонить Анчи. Теперь должно было выясниться, действительно ли всё начинается заново. Но я ещё не успел снять пальто, как телефон зазвонил. Сегодня я медлил дольше, чем вчера, — не решался снять трубку. Руки дрожали. В голосе Анчи прозвучал официальный тон:
— Товарищ доцент хочет с вами поговорить. Мы искали вас с утра.
Я опоздал. Это действительно так. Но вчера ничего такого не случилось, потому что я опаздывал часто. Я быстро повесил трубку. Не ответил ей, как вчера, что сейчас приду. Я не пойду. Я не хочу, чтобы вчерашний день повторился. Я не хочу становиться преступником. Любой ценой я должен этого избежать. Возможно, у меня ещё осталось хоть немного воли, хоть немного свободы выбора. А я ведь обычный, воспитанный, заурядный человек. Я оторвал телефон от стены — он снова звонил. Пододвинул стол к двери, будто готовился к осаде. Наверное, я бы загородил и окно, но заметил снаружи экспериментальный бункер и в испуге отступил в глубь кабинета. Я сидел обессиленный, закрыв лицо руками. Я должен понять, я должен всё запомнить, я должен уберечь себя от вчерашних ошибок.
Вчера утром — был ли я снова обычным, воспитанным, заурядным человеком? Разумеется. В конце концов, я уже два года каждую ночь работал над своей книгой по атомной физике. Уже два года я готовил нечто вроде обзора последних и самых передовых взглядов. Я читал Эйнштейна, Планка, де Бройля и Гейзенберга. Я больше ничего не делал. Я ведь учёный, не так ли? Меня интересует тайна материи, она притягивает меня, как детективная загадка. А есть ли в науке преступление? Физика знает только истину, которую можно проверить экспериментом. И больше ничего. Я никогда не занимался ничем иным. Я пожертвовал всем ради своей книги. Несколько недель назад я показал её Ламплу.
«Она не может выйти», — сказал он мне вчера утром, когда я зашёл к нему в кабинет после того, как Анчи позвонила мне. «Это книга врага». Он строго посмотрел на меня. Я знал Лампла ещё студентом, с тех пор, как он вернулся в сорок пятом с вытатуированным номером на руке. Мне всегда было стыдно, что я мог спокойно учиться, пока ему приходилось дробить камни в Маутхаузене; я оправдывал его медленный прогресс и часто давал ему списывать свои упражнения. Мы были на «ты». Я обрадовался, когда после первого февраля Лампла назначили вместо того профессора, который на самом деле ничего не смыслил. Но я не ожидал, что Лампл захочет меня уничтожить.
— Я никогда не буду с тобой соревноваться, — сказал я ему. — Я не хочу управлять институтом, я хочу в нём работать.
Он посмотрел на меня с недоумением.
— Я говорю о твоей книге, — сказал он. — И ты, похоже, не понимаешь.
— Я понимаю её, и очень хорошо.
Он коснулся моей рукописи с таким видом, будто она была ему противна. Я взял свои листы со стола.
— Это правда, понимаешь? Если ты хочешь скрыть правду, я не стану с тобой сотрудничать.
И я выбежал мимо удивлённой Анчи. Похоже, она всё слышала — в её глазах был испуг.
— Так не должно быть… Так не должно быть, — прошептала она, и мисс Хорска, её подчинённая, перестала печатать на машинке. Мисс Хорска была уже за пятьдесят и завидовала всем красивым коллегам.
— Увидимся вечером, — отрезал я Анчи и выбежал на улицу.
В 1949 году в нашей стране не было другого института, где я мог бы продолжить свои планы. Если я уйду, я останусь на улице. Останется только учить детей в школе да тереть стеклянной палочкой шкурку кошки, чтобы показать электризацию. Читать лекции я не любил, преподавание казалось мне пустой тратой времени. Мне нужно доказать, что моя книга хороша. Мне придётся настоять на своём, даже если Лампл против… Это был единственный выход, это не было ошибкой, хотя сегодня я знаю, что было бы лучше, если бы я остался в своём кабинете. Всё началось с визита к профессору.
Его только что перевезли из большой квартиры на Виноградской, 2, где он раньше занимал целый этаж.
— Знаешь, я уже на пенсии, — сказал он мне с улыбкой и грубо прикрикнул на грузчиков, которые небрежно тащили его охотничьи трофеи. — Я уезжаю в деревню. Приятно, что ты обо мне вспомнил. Мне понравилась твоя работа, я бы хотел, чтобы она вышла как можно скорее. Должно быть, это будет большой успех.
Он говорил вежливо, но мне показалось, что его больше заботит, как бы поскорее убрать дорогую тигровую шкуру из кабинета. Он всегда был обходителен, этим и хорош — научился с ранних лет за границей. На каждом научном конгрессе он лично курировал развлекательную программу для жён и детей участников. Так он фактически держал нас в руках — мы тогда ещё подчинялись и играли роль научных жиголо. Я помню, как однажды обсуждал принципы волновой механики с десятилетним сыном некоего профессора Сихровского…
— Но Лампл отверг мою книгу, — сказал я чуть резче. — Мне нужна твоя помощь.
Он взял меня под руку и повёл в соседнюю комнату, где раньше был его салон. Теперь там стояли голые стены с белыми пятнами от картин — в этой странной пустоте наши голоса звучали диссонансом.
— Да, но я ничем не могу тебе помочь, друг мой. Я должен быть благодарен, что мне вообще дали пенсию.
Он оглянулся, будто в пустой комнате мог кто-то подслушивать.
— Я прослежу, чтобы твоя книга вышла за границей. Он мог бы поехать в Дижон, — сказал он.
Клянусь, я об этом не думал. Я пошёл к профессору, потому что надеялся на его знакомства — либо в министерстве, либо в редакциях. Конечно, я был польщён его предложением уехать за границу. Признаюсь, я не отказался.
— Ты думаешь, моя книга настолько хороша?
— Я знаю тебя, друг мой. Я не держал в своём институте дураков. Кроме, пожалуй, Лампла. Тебе будет трудно здесь в таких условиях. Нужно подумать о будущем. В Чехии нельзя достичь чего-то большого. Тем более сейчас.
Он вздохнул и, будто невзначай, обронил:
— Ты знаешь, что Хорак читает лекции в Оксфорде?
— Но меня никто не пригласит, я никого не знаю, говорю только по-немецки, и вряд ли вообще получу паспорт.
Он улыбнулся, словно я рассказал анекдот:
— У Хорака тоже не было паспорта, друг мой. И языка он не знал совершенно. Сегодня физика — это эсперанто. След той бомбы. Подумай. Я уже старик. А у тебя ещё вся жизнь впереди.
Мне ещё не было тридцати. Я вышел вместе с ним, словно во сне. Носильщики уже ушли; я даже не заметил, куда он положил мою рукопись. Внезапно мной овладели новые тревоги. Оксфорд.
— Или Принстон, — сказал профессор на пороге, будто прочитав мои мысли. — Эйнштейн всё ещё там работает. Я могу передать тебе письмо председателю Фонда Форда. Или в Гуггенхайм. В Америке физики растут как грибы после дождя, потому что суммы, которые миллионеры жертвуют на науку, не облагаются налогом и даже приносят славу. Или рекламу. Прощай.
Он пожал мне руку на пороге.
— Если хочешь мой адрес…
— Нет, спасибо. Пожалуйста, напиши мне, когда прочитаешь мою работу, — сказал я ему.
Возможно, я мог бы быть решительнее. Мог бы сказать «нет» твёрже. Это была моя единственная ошибка. Тогда она казалась мне пустяком. Я на самом деле никуда не хотел уезжать. Я не любил мотаться по свету, как наш профессор, и считал, что физикой можно заниматься и на необитаемом острове; у меня не было никаких претензий, я даже не охотился — убивать животных всегда казалось мне отвратительным. Но, конечно, я не знал, позволят ли мне здесь работать. Поэтому я и совершил ту маленькую ошибку. Поэтому пришла мадам Зет.
С первого взгляда было ясно — ей не место в моей жизни. Она стояла на пороге моей мансарды, словно манекен из модного журнала — даже с короткой вуалью перед глазами, какую в нашей стране тогда не носили. «Из-за морщин», — подумал я позже. От неё пахло «Шанель», и тогда я ещё не знал, что такой парфюм вообще существует. Она произнесла моё имя — значит, пришла ко мне, — и я пригласил её войти; я не мог иначе, было бы невежливо выгнать незнакомку, не представившись, а я воспитанный человек, и, кроме того, она мне понравилась, хотя в моей квартире я заметил, что ей, должно быть, около сорока.
— Зовите меня мадам Зет. Так меня все называют, — сказала она и села в единственное кресло, не заваленное книгами. Она не оглядывалась, будто не замечала беспорядка, протекающего потолка, уже две недели капающего в пустую жестянку, незастеленной постели и запаха плесени, а смотрела мне прямо в глаза. У неё были карие радужки, и я не мог угадать её мысли и чувства; я читал в них только то, что она говорит со мной, — это были общительные, контактные глаза, но со стальной занавеской.
— Завтра утром я уезжаю в Париж. У меня есть паспорт для себя и для мужа, он француз. Мой муж завтра не поедет со мной, — добавила она, закуривая сигарету. Она курила «Lucky Strike» в пачке из запасов UNRRA, но без маркировки. — Профессор упомянул тебя мне, — сказала она, словно в шпионском фильме.
С этого момента и впрямь казалось, что я живу в шпионском фильме. Такой была жизнь мадам Зет, и у меня не хватило сил ей противостоять. Когда я думаю об этом сейчас, когда осуждаю себя за то, что не выгнал её тогда и не обеспечил себе покой, за то, что не избежал последующих убийств, я не могу дать себе ответа. В конце концов, пока она ещё говорила о паспорте и профессоре, я нерешительно сказал:
— Знаешь, я не говорю по-французски. Я никогда не делал ничего подобного…
— Я не имела в виду лингвистику, — прервала она, и мне сразу стало ясно, чем занимается мадам Зет. — Профессора Нильса Бора тоже не шпионили. Но то, что разведка выкрала его, решило исход Второй мировой войны. Физики несут огромную ответственность. Ты должен бороться. Тебе нужно принять решение.
— Это не так просто, — выпалил я. — Это очень сложно, если хочешь жить хотя бы отчасти по научным принципам. Я всегда долго колеблюсь, когда хочу отбросить первые импульсы, которые толкают меня на неразумные поступки.
— Ты уже принял решение, не так ли? — сказала она с разочарованием. — Ты хочешь опубликовать свою книгу.
В этот момент зазвонил телефон. Благодаря протекции Лампла у меня была квартирная линия — тогда это было нелегко, и пражские номера были пятизначными. Анчи позвонила мне. Мне не следовало делать глупостей. Я должен был немедленно вернуться на работу, иначе товарищ доцент сделает правильные выводы, и ей самой придётся его успокаивать. И наконец, она интимно всхлипнула в трубку, сказав, что я, должно быть, хочу её убить. Я не понимал, зачем мне её убивать, если я просто увольняюсь. Я никогда ничего ей не обещал — в этом отношении я осторожен, и прежде всего никогда не обещал, что мы будем работать в одном институте. Но я уставился на мадам Зет, которая выглядела немного взволнованной и демонстративно рылась в своей сумочке. Мне могло показаться, но в тот момент я подумал, что она ищет револьвер, — конечно, инкрустированный перламутром, как у шпионов, — и я сказал Анчи:
— Я приду. Конечно. Сию минуту.
И в этот момент я принял решение. Я положил трубку.
— Мы опубликуем твою книгу. И мы купим твои планы, — сказала мадам Зет, и в её руке перламутровый револьвер обернулся пудреницей. Она поправляла макияж — или «мейк-ап», как она говорила.
— У меня нет никаких планов.
Она резко закрыла пудреницу.
— Хватит. Зачем ты врёшь? Мы точно знаем, что в ваших залах ведётся важное открытие. Вот что нас интересует. Нам нужно знать, где ты хранишь свои планы. И больше ничего. Мы заплатим тебе. Ты получишь место, где захочешь. Или ты хочешь отказаться от планов господина Лампла? Ото всего этого?
Я обрадовался, что она не говорила о патриотизме — хотя могла бы в любой момент, и тогда я бы сразу её выставил, потому что это была любимая тема профессора.
— Я оставлю их Ламплу. Ну, эти планы — его. Его собственные попытки. До этого момента я насмехался над ними. Я не верил, что Лампл сможет что-то найти.
Я уже собирал свои вещи в сумку. Там даже лежал мой утренний завтрак, завернутый в пергамент с рисунками — в институте было много такой бумаги. Говорили, что во время войны сам Мессершмитт работал в нашей стране. Институт охранялся специальным подразделением.
— Он, должно быть, всё ещё работает над одним из нацистских экспериментов, — добавил я.
— Но ты можешь разобраться в этом, ты понимаешь такие вещи.
Она, казалось, умоляла меня, но я уже устал. Я направился к двери, она последовала за мной. Я отказался от её предложения встретиться вечером в «Ноктюрне», покачал головой — возможно, от страха, а возможно, оттого, что всё вдруг показалось слишком невероятным. Перед домом я не сел в её машину, а уехал на трамвае. У неё был большой «Форд». Эта машина бросалась в глаза, и я сомневался, что она ускользнёт от нашей госбезопасности.
Я вернулся в институт. Я не вижу в этом ничего плохого — у каждого есть право колебаться. Всё могло бы закончиться довольно мирно, если бы Анчи не ждала меня в кабинете. Она сидела на стуле, на котором я сижу сейчас, и плакала в платок. Её глаза опухли, и она была совсем не так красива, как мадам Зет, хотя, возможно, на двадцать лет моложе. Она бросилась мне на шею, словно была моей женой, и начала страстно целовать меня.
— Я думала, ты не придёшь… Я думала, ты не придёшь…
Я не понимал, что было бы плохого, если бы я не пришёл, и хотел объяснить ей, что хочу свободно распоряжаться своей судьбой и не собираю себя ничем связывать. Но прежде чем я успел сказать хоть слово, она ударила меня известной фразой:
— На мою зарплату нас трое не прокормить.
— Трое?
Я хотел сказать, что мы никогда не обсуждали интимные вещи, что я никогда не хотел ребёнка. Но мне стало неприятно, я прекрасно знал, что Анчи встречается только со мной, знал, что она любит меня по-своему — так, как она это понимала, — и я немного испугался.
— Ты не счастлив? — спросила она, как и все женщины в подобной ситуации.
Это было второе неожиданное событие того дня. Книга — и теперь Анчи. Я задумался, есть ли между ними связь. Похоже, это была связь моей собственной жизни. Но почему именно эти два события совпали, я не знал и не знал, как я способствовал тому, что Анчи в меня влюбилась. Я обычный мужчина, и мне нужна женщина. Иногда по вечерам мне бывает одиноко, и я хочу, чтобы кто-то позаботился обо мне, но я не раб сильных страстей, я мало думаю о своей личной жизни, а люди, которые стремятся к счастью, кажутся мне нелепыми. Я просто не хочу быть несчастным. Это другое. И я был бы несчастен, если бы у меня появилась семья, жена и обязанности — до того, как я утвержусь в физике, потому что я точно не пожертвую наукой ради жизни, как миллионы других. Я всегда так думал и до сих пор не вижу в этом ничего плохого, ничего, что сделало бы меня преступником. Я старался проявить как можно больше сочувствия к Анчи. Я объяснил ей свои принципы. Свою работу. Я дал ей адрес друга, который работал акушером в родильном доме и недавно получил диплом — его аборты были вполне легальны.
— Нет. Как ты можешь? Это ерунда. Я думала, ты меня любишь…
Вечные истории, от которых нам не уйти, потому что мы люди. Иногда мне кажется, что через удовольствие и любовь мы снова и снова попадаем в ловушку, которую для нас устроила природа, или, говоря без олицетворения, как личности, мы попадаем в ловушку нашего биологического вида, который таким образом порабощает человечество, потому что мы не можем жить без удовольствия и любви, хотя это всего лишь способствует размножению клеток и удвоению хромосом. Анчи не понимает таких вещей. Я хожу с ней, потому что у неё красивые ноги, и вообще… Я никогда не задумывался, почему я с ней, я знаю только её ноги. Мы никогда не говорили о действительно важных вещах. Я ей это сказал.
— Мы не можем жить вместе. Мы не понимаем друг друга.
Она ушла обиженной. Я медленно приходил в себя. Через некоторое время я был весь в холодном поту. Конечно. Если она всё расскажет Ламплу — я пропал. Что мне делать? Профессор мне не поможет, это уже ясно. Если Анчи заговорит, если она обвинит меня, а она присутствует на каждом собрании… Зачем я связался с женщиной с моего рабочего места? Но где же мне найти кого-то ещё? Я никуда не хожу, кроме работы и дома. Пришлось бы ловить кого-то на улице или в трамвае, но в трамвае я обычно читаю бюллетени. Я видел Анчи каждый день. Поэтому я и начал с ней встречаться. Задумывался ли кто-нибудь, какую роль здесь играет случайность? Была ли наша встреча случайной? Или это результат нашей работы и нашего смысла? Мужчина находит женщину, как диктует его интерес. По крайней мере, у меня было так. Секретарь директора. Но что мне теперь делать? Теперь директор выгонит меня не только из-за книги, но и из-за того, что я заставляю свою возлюбленную сделать аборт. И так или иначе, мне придётся пойти к ней. Так или иначе, мне придётся на ней жениться. Жениться…
Но пока я думал о свадьбе, я вышел из главного корпуса и медленно пробрался в лаборатории. Днём там не было заперто. Я довольно легко попал в основной экспериментальный бункер. Пока я размышлял о свадьбе, я решил пойти к мадам Зет. Кто знает, может, я принял это решение ещё раньше. Так я снова оказался в детективной истории. Но мне не пришлось взламывать ящики и усыплять лаборантов платком с хлороформом. Чертежи лежали в верхнем ящике. Прямо перед главной галереей бункера.
Тайна нашего бункера так и осталась неразгаданной после войны. До сих пор никто не знал, какие именно эксперименты проводили там немецкие инженеры. Мы нашли лишь несколько странных тел, похожих на сигары — возможно, новых ракет, — и странную галерею, которая больше напоминала дуло огромной стальной пушки определённого калибра и могла служить либо для экспериментов на высоких скоростях, либо для испытаний подходящих материалов. Никто не понимал этого, потому что весь научный персонал вместе со спецподразделением бежал ещё в апреле сорок пятого. В институте мы получили пустые помещения. Я сам никогда не интересовался секретом бункера. Я с ним не сталкивался.
А Лампл всё понял.
Я нервно и ужасно быстро пролистал все планы, боясь, что в любой момент меня застанут. Было ясно, что готовится великое открытие. У меня просто голова шла кругом. Лампл — политик, которому я никогда особо не доверял, — вдруг оказался лучше меня. Это была не какая-то теоретическая работа, не присвоение и уточнение чужих мыслей, а открытие. Поистине необыкновенное открытие.
Я положил все планы обратно в ящик и осторожно вышел из здания. Уже смеркалось. Я хотел незаметно проскочить мимо швейцара, но Лампл был там и, казалось, ждал меня. Он ходил от стены к стене, куря сигарету за сигаретой.
— Где ты был? — снова заговорил он со мной. — Что с тобой? Мы ищем тебя по всему зданию…
Теперь я действительно испугался.
— Я был в библиотеке, — пробормотал я, ведь Лампл знал, что я часто задерживаюсь там до вечера. Он огляделся и усадил меня в свою машину. На этот раз я не отказался.
— А Анчи? — спросил он спустя время. Значит, она ему рассказала.
— Я не знаю. Но почему я должен заботиться о ней? — Я был готов всё отрицать.
— Я знаю, что она ходит с тобой. Днём она сбежала с работы. Без пальто. Что с ней случилось?
Я не понимал, почему он вдруг стал таким осторожным, я ещё ничего не заподозрил, и мне стало ещё страшнее. Он остановился перед домом, где жила Анчи. Он привёл меня сюда. Только тогда я понял.
— Будь с ней осторожен, она хорошая девочка, — сказал он, открывая дверь. — И давай забудем утреннюю ссору.
Он не смотрел мне в глаза.
— Так ты порекомендуешь мою книгу? — спросил я с надеждой.
— Какая чепуха. Но я не выгоню тебя. Хотя мне будет нелегко. Ты думаешь, люди не знают? Они всё видят.
И он завёл машину, не помогая мне. Он делает это только ради Анчи, это очевидно. А если он узнает?… Я поднимался по лестнице через две ступеньки. Я был бы рад, если бы кто-нибудь сказал мне, что во мне не так. Кому я мешаю? Это невыносимо. Кто живёт скромнее меня? Я не езжу на работу на институтской машине, как Лампл, у меня нет шофёра.
Анчи дома не было. Хозяйка не видела её с утра. Из телефонной будки я позвонил своему приятелю из родильного дома. Пришлось звонить три раза — автомат был испорчен. Анчи не было и там. Что же она сделала? Уехала к родителям? В Кладно? Без пальто? Меня охватил страх. Страх за неё и за себя. А когда человек боится, выбора нет. Страх — это побудительный мотив, который действует на живые существа с незапамятных времён; даже укротители зверей, самые свирепые и сильные животные, добивались необыкновенных результатов благодаря страху.
Мадам Зет сидела в маленькой розовой кабинке «Ноктюрна», матовый свет заменял её вуаль, у неё была странная причёска, и она совсем не походила на укротительницу зверей. Она пила мартини.
— Ты опоздал, — сказала она, глядя на старшего официанта. Тот сразу подошёл к нам. — Говори со мной по-французски. Что, если таможенник поступит так же? Или какой-нибудь полицейский?
— Oui… — ответил я односложно. Главный официант вмешался. Мадам Зет улыбнулась. Это единственное французское слово меня выдало.
— Мой муж говорит по-чешски, — сказала она главному официанту. — Только иногда с акцентом. Чужие слова особенно усложняют ему жизнь, — снова улыбнулась она.
Для меня это было унизительно. Иногда я даже булочку покупаю, используя физическую терминологию. Но мне это не нравится. Не нравится, когда надо мной смеются.
— Я ничего не буду есть. Принеси мне сливовицу! — сказал я главному официанту и таким образом избавился от него. Я показал себя патриотом, по крайней мере, с этим напитком. Но с этого момента я был связан с мадам Зет. Поэтому я предпочёл её, а не Анчи. Я рассказал ей всё об экспериментальном бункере.
— И что они имели в виду? Что это должно было служить? — спросила она.
— Может, они хотели построить новые ракеты с человеческим экипажем — в «сигарах» хватало места для двоих, или, может, они пытались создать ракеты-камикадзе, пилотов-смертников, потому что ещё не знали системы наведения. Если Лампл не ошибается, в этом бункере космический аппарат может достигать фантастических скоростей.
Главный официант принёс мне сливовицу. Он извинился, что сегодня программы не будет. Господин Колдински, единственный пражский устроитель стриптиза, со вчерашнего дня в Мюнхене. Дамы тоже разбежались. Салон был отдан молодой театральной труппе. За опущенным занавесом я слышал, как фальцетом читают «Прекрасно» Маяковского. Только неоновое обнажённое тело на фасаде всё ещё светилось попеременно фиолетовым и красным; но округлые линии груди обвисли, и на самом деле там проступили контуры какого-то урода с впалой грудью.
— А стейк здесь крепкий, — улыбнулась мадам Зет. — Это бизон? — Этим она намекала мне на парижские столы, полные изысканных деликатесов.
— Я действительно думаю, что лучше пойти с тобой, — сказал я ей. — Я просто не смогу здесь работать.
Она посмотрела на меня деловито:
— Думаешь, тебе разрешат заниматься наукой? Ты правда думаешь, что все университеты на Западе ждут тебя, что у них нет своего молодого поколения учёных, своих проблем, своих штатных расписаний? Ты знаешь, что значит быть иностранцем? Я знаю — я иностранка уже больше тридцати лет. На самом деле меня зовут Заречная, и если бы отец попросил, я бы никогда не уехала из Ростова.
Я сразу выпил сливовицу. Она провокатор? Я сразу попал в ловушку, приготовленную для меня Ламплом. И тогда я не только потеряю место, но и сяду в тюрьму.
— Но ты же сама… — парировал я, упрекая себя за глупость, наивность, детскость. Похоже, я не знаю правил этих авантюрных игр. Я не знаю, что спросить, что делать, будто впервые переспал с женщиной. И я действительно покраснел. — Ты сама мне это предложила.
— Я тоже кое-что делаю, — сказала она, открывая новую пачку «Lucky Strike» без маркировки. — Отвратительный товар. У меня есть мужчина, который тоже хочет изменить мир. Как твой Лампл. Только гораздо смешнее. Он тоже говорит о политике в постели. Постоянно. Уже пятнадцать лет. К счастью, теперь мы видимся не так часто. Он одержим своими надеждами, своими планами. Сначала он полагался на Врангеля, потом на поляков, на фашизм, на Бандеру — он совсем не знает, что происходит дома, в Ростове, вероятно, совсем потерял связь, но всё равно постоянно там живёт. В девятнадцатом году, в Ростове с девятнадцатого года, в несуществующем городе с несуществующими планами и заботами. Но иначе жить нельзя. Когда ты в изгнании. Когда ты не можешь жить иначе среди людей, которые постоянно напоминают тебе, что ты иностранец, которого терпят по милости, — нужно думать о торжественном возвращении домой, а когда захочешь обосноваться и забыть о своей национальности, в итоге кончаешь самоубийством, как Ашка в Сиднее. Иногда мне кажется, что все эмигранты на самом деле хотят сбежать от жизни. Не при каких-то определённых условиях, а просто как новый вид самоубийства, — сказала она, не сводя с меня своих непроницаемых глаз. Мне казалось, что она касалась меня коленом или нежно гладила по руке. Я не понимал, почему она начала флиртовать со мной теперь, когда я всё потерял, когда я был у неё в руках и она могла выдать меня первому же человеку в форме, который войдёт сюда.
— Я никогда не думал о самоубийстве, — слегка улыбнулся я ей.
— Я и не рекомендую. У нас совершенно другой план, — добавила она во множественном числе. Значит, мы оба в этом участвуем, она не хочет меня предавать, она хочет использовать меня для чего-то. — Мы перехитрим весь мир. Я получила очень много денег от своих работодателей. На самом деле я пришла сюда из-за них. Я уже знаю, где они. Мы сбежим с ними. И когда мы станем достаточно богатыми, мы будем чувствовать себя дома везде.
Я не понял. Она сошла с ума?
— Ты сказала, что никуда не сможешь сбежать.
— Кроме одного места.
— Какого?
— В твоём институте.
Я покачал головой. Но она начала объяснять, что эти бункеры — специальные лаборатории для достижения огромной скорости. В них можно уйти от нашего времени, от нашей жизни. В них нацистский инженер, её друг, который открыл ей секрет, когда рак уже съел ему горло в Висбадене, хотел спасти себя. На самом деле Лампл узнал только секрет своей подруги. Это устройства для путешествий во времени. Но я специалист, я понимаю такие вещи. Зет плюёт на планы, она хочет спасти себя, хочет сбежать из этого мира, хочет сохранить своё богатство.
— Я хочу избежать будущей войны, — сказала она с внезапной страстью. — Я хочу перенестись на несколько лет вперёд и оказаться в мирном мире.
Теперь я понял, что она сумасшедшая. Я позволил ввести себя в заблуждение безумцу. Конечно, теоретически можно прожить около десяти лет, если путешествовать со скоростью света в течение часа, — знаменитый парадокс близнецов из теории относительности, который так часто обыгрывают писатели-фантасты. Но на практике никто этого ещё не пробовал, и невероятно, чтобы наши бункерные устройства достигли такой огромной скорости; кроме того, известно, что нацистам запрещали изучать теорию относительности по расовым причинам — из-за Эйнштейна. Я объяснил ей всё это спокойно и с чувством превосходства. Конечно, я взял одну из сигарет, которые она мне ещё не предлагала. Похоже, она думала только о себе.
— У нас есть сведения, что попытки Лампла уже дважды увенчались успехом. Ты видел его чертежи. Мы должны бежать вместе, ты будешь управлять аппаратом. Мы сбежим. Неужели ты хочешь сгореть в Праге, как люди в Хиросиме, хочешь жить с Ламплом десять лет, не хочешь разбогатеть? У меня есть целое золотое сокровище, чтобы финансировать контрреволюционную деятельность в Европе и на Балканах, мы станем миллионерами…
Я поперхнулся. Эта женщина курила не табачные сигареты. Только годы спустя я услышал о марихуане. Тогда я просто закашлялся, потушил сигарету и встал:
— Я никогда не думал о самоубийстве, — повторил я довольно настойчиво. — Это была бы неминуемая смерть. Я ещё не в таком отчаянном положении. Я ничего о тебе не знаю. Если хочешь попробовать, я всё тебе объясню. Устройство довольно простое.
Я сам подошёл к главному официанту и оплатил весь счёт. У меня немного кружилась голова. Зет, очевидно, привыкла щедро сорить деньгами джентльменов.
— Я буду ждать тебя в двенадцать перед институтом, — сказала она на улице и хотела поцеловать меня, но я оттолкнул её.
— Я не уверен. В полночь я уже сплю.
— Ты не уснёшь, если Лампл узнает о тебе всё. Или кто-то другой. Люди интересуются тобой, — загадочно улыбнулась она и прыгнула в машину.
В двенадцать. Через четыре часа. Ей пришлось заводить двигатель дважды. Это была старая «Прага», довоенная. Наверное, она не хотела, чтобы её заметили.
Это был предел всего. Она угрожала мне. Если бы я тогда встал и пошёл к Ламплу, чтобы рассказать ему всё, я бы ещё мог себя спасти. И, наверное, я бы так и сделал, если бы у дома не стоял полицейский. Он спросил моё имя. Значит, это была провокация. Я уже видел себя за решёткой. Я даже не понимал, что он говорит. Это заставило меня поморщиться. Не знаю, является ли это преимуществом при аресте. По крайней мере, я никогда этого не представлял. Только спустя время я понял, что он повторял:
— Она умерла в семь часов. Мы нашли только твой адрес. Ты родственник?
— Нет, — выдохнул я, не в силах заплакать. Анчи была для меня совершенно чужой, хотя у меня с ней должен был быть ребёнок. Это и есть та ловушка. Это природа. Я дал ему адрес её родителей.
— Говорят, она могла сделать это ради тебя. Вы расстались?
— Не совсем, — повторил я.
— Кстати, это твоё дело, — сказал он, закрывая блокнот, но на этот раз не так вежливо.
Я глубоко вздохнул. Должен признать, что эта ужасная новость показалась мне не такой ужасной, как если бы он меня арестовал. Хотя я не знаю. Может, так было бы лучше. Я бы не решал, что делать. Я поспешил вверх по лестнице, чтобы он не передумал и не вернулся за мной. Я попытался проскользнуть в дверь, но кто-то судорожно схватил меня за плечо и потащил по коридору. Он кричал, что я её убил, угрожал уничтожить меня, рычал так, что было слышно во всём доме, словно хотел избавиться от сильной боли. Я никогда не видел его таким, не мог представить его таким. Это был Лампл. Меня немного оскорбило, что он вообще мог так себя вести. Я оттолкнул его.
— Я любил её, знаешь, я любил её гораздо больше, чем ты, и не осмеливался её тронуть, — плакал он за дверью, как маленький ребёнок. Должно быть, он действительно страдал, раз так поставил на карту своё положение. Очевидно, он любил Анчи, которая была рядом с ним целый день, но он был женат, а я был свободнее. Теперь я понимал, почему он мне завидовал. Теперь я понимал, что причина была не в книге, не в истине и не в атомном ядре, а в самой женщине, в её чувствах. Я также понимал, что он может уничтожить меня, если я не приведу свидетелей, и что он находится в гораздо более выгодном положении, чем я, даже если я их приведу.
В полночь я пошёл в нашу лабораторию, но не потому, что хотел залезть в эти дурацкие аппараты. Поэтому я всё ещё не был так прижат к стене. Я хотел убедить мадам Зет удовольствоваться планами и сдержать первоначальное обещание — ведь было ясно, что теперь, при Лампле, я буду так же потрясён, как и в коридоре нашего дома. Мне нужно было бежать за границу. Но Зет не хотела об этом слышать. Она заперла свою «Прагу» и дала мне старый солдатский чемодан.
— Всё рассчитано до мельчайших деталей. Генрих был гением, поверь мне.
Я не понимал, почему она не отправилась назад во времени до поражения нацистов и до того, как заболел раком. Я надеялся убедить её, когда она увидит планы, и наклонился под тяжёлым металлическим чемоданом, который прилипал к моим пальцам. Под фонарём я хотел вытереть руку, но она была испачкана кровью со знакомым сладким запахом.
— Это кровь, — сказал я, хотя это было очевидно.
— Ты думаешь, я получила наше сокровище бесплатно? — спросила она.
Мне было всё равно, что она сделала, чтобы получить металлический чемодан, но я знал, что она готова пролить и мою кровь. Вдруг её внешность стала жёсткой. По тому, как она засунула руки в карманы длинных чёрных брюк, туго облегающих ноги, она выглядела как безрассудная туристка. Гангстер, готовящийся к пикнику. Я сказал швейцару дать мне ключи от лаборатории и что Лампл меня посылает.
— Я рад. Говорили, что утром у вас была ссора. Он звонил доценту Ламплю, хотя всего неделю назад из ректората поступило предложение о его назначении, и пока ничего не было решено. Я рад, что это не так. Я всегда думал, что ты свой, что ты с нами.
Он энергично похлопал меня по спине, запер кабинку и пошёл со мной. Я этого не ожидал. Я хотел убрать его любой ценой, потому что в последний момент собирался убедить Зета, а снаружи, перед зданием, я не мог говорить о наших делах. Но швейцар стоял на пороге, рядом с зияющим отверстием экспериментального бункера, и спокойно зажигал трубку.
— У нас здесь затяжная работа… Спасибо, — начал я отталкивать его. Но он не двигался.
— Мне нужно быть с тобой после рабочего времени. Такой приказ.
Но я больше не мог ни говорить, ни думать, потому что сумасшедшая женщина убила его прежде, чем я успел закричать. Я никогда раньше не видел, как убивают человека, это было ужасно, меня тошнило: его фуражка упала, тело медленно сползло на пол вдоль дверного косяка. Я уронил чемодан, золото рассыпалось по земле, смешиваясь с кровью. Я хотел бежать, но она заставила меня, клянусь, она заставила меня сесть в этот идиотский аппарат. Генрих, похоже, хорошо всё объяснил, потому что она сама управляла рычагами, но чуть не ошиблась с траекторией, и мне пришлось бороться, потому что расчёт был явно неточным. В последний момент я скорректировал курс, снова повернулся к двери и подумал, что заметил там Лампла; пламя главного сопла полыхнуло прямо перед ним и прожгло его посередине, но было ли это правдой или мне показалось — я не знал. Заречная прижалась ко мне, я услышал, как крышка над нами с грохотом захлопнулась, и мы бросились друг к другу в таинственную галерею, словно двое влюблённых. Сзади я слышал, как стонет Лампл, и видел фуражку швейцара со старым названием нашего института, металлический чемодан, танцующий передо мной в фиолетовом свете, голова кружилась, будто я погружался вглубь, а мадам Зет ворочалась на мне, крича от восторга, словно это было её приключение. Она целовала меня и царапала, и я чувствовал боль и наслаждение, нечто жестокое, как смерть, словно конец времени действительно настал.
Яркий свет разбудил меня. Голова всё ещё кружилась, я попытался сесть. Ударился головой и наконец сумел приподнять крышку. Мадам Зет, сидевшая рядом, уже проснулась. Мы слетели с ракеты.
В комнате ничего не изменилось. Исчез только швейцар. Кровь и драгоценности тоже исчезли. Планы лежали на столе, словно Лампл мог войти в любую минуту. Я поспешил к двери. Здание института было уже освещено. Оказывается, было раннее утро. Спотыкаясь, мадам Зет последовала за мной с металлическим сокровищем на руках.
— Мы сделали это, — взволнованно прошептала она. — Всё удалось. Завтра мы будем сидеть в казино Канн.
— Я думал, что наш институт изменится с годами, — сказал я, объясняя ей ошибку. Это отправило бы нас в очень далёкое будущее. А мы оказались в начале шестидесятых, на двенадцать или тринадцать лет вперёд.
— Они проделали большую работу, — сказала она. — После войны им пришлось всё строить заново.
— Я даже не думал о войне. «Du Pont» или «General Motors», должно быть, вложили средства в свои исследования. Я этого и ожидал.
Я ожидал, что наш институт возродит чешская компания.
— Это от Нехеры или от Ролли? — улыбнулась она. — Ты думала, сколько ты нам стоил?
Я не хотел вести её мимо швейцара. Я всё ещё не мог избавиться от странного чувства. В конце концов, я знал институт лучше неё, и мне казалось, что дорога к административному зданию ещё не отремонтирована — на ней я видел те же катки, что и вчера, то есть тринадцать лет назад. Это было странно. Поэтому я повёл её к забору — я знал секретный выход.
Я огляделся в поисках рекламы. Но нигде ничего не было. Наш институт находится за городом, дорога на Польшу осталась прежней. Зет остановилась у первой будки.
— Купи газету и жвачку, — сказала она, протягивая мне доллар. — Осторожно.
И я подумал, что в нашей стране всегда будут в ходу кроны. Похоже, я не понимал мир. Я зашёл в будку. Там, как и в незапамятные времена, сидел господин Нахловский. На столе лежала «Руде право». Жвачки нигде не было видно. Я расплатился своими мелкими деньгами. Газета дрожала у меня в руке.
— Тебе не жаль? — спросил меня господин Нахловский.
— Нет. Но я хотел сегодняшнюю газету.
— Она у тебя в руке, — задумался он. — Мне принесли их только что.
Газета была вчерашней, с датой «вчера». Я, спотыкаясь, вышел на улицу.
— Мы вернулись, — сказал я Заречной. — Мы вернулись. — И я посмотрел на часы. Пора было идти на работу. Я снова опоздаю, как вчера. Я ушёл от неё, не попрощавшись, чего давно хотел. Она осталась у забора с металлическим чеманом и газетой, не двигаясь с места.
Я не задумывался о том, как всё могло произойти, не пытался объяснить это странное явление, противоречащее всем теориям, потому что, хотя по Эйнштейну можно путешествовать в будущее, никто ещё не сформулировал путь назад. Я не думал о том, как мы оказались в прошлом, я думал только о том, как предотвратить повторение вчерашнего дня. Я радовался, что смогу это предотвратить, и сначала мне казалось, что это довольно просто.
ВТОРОЙ ДЕНЬ
Я должен был в это поверить. Это был не обман, не иллюзия, не заблуждение, это была правда. Мне действительно пришлось снова пережить вчерашнее утро. Швейцар снова встретил меня с лёгким удивлением — я испугался, но это был не его призрак, видимо, он ничего не знал о вчерашнем — и небрежно коснулся фуражки со старым названием нашего института. Группы в коридоре снова замолкали, уборщица по-прежнему не отвечала мне, а модель атомного ядра опять стояла перед дверью. Потом позвонила Анчи, я сорвал трубку и забаррикадировал дверь. Мной уже владели по крайней мере пять минут.
Мне казалось, что избежать вчерашних ошибок будет легко. Что может быть проще, чем идти по пути, который ты уже прошёл однажды, и избежать ловушки, в которую уже попал? Мне это казалось простым, потому что, в конце концов, я свободен и могу решать по своей воле.
— Открой… Открой, пожалуйста, — услышал я голос Анчи снаружи. Значит, я могу решать, но ловушка остаётся. — Это ужасная сила — сила судьбы, — вспомнил я, как учитель Долак декламировал Софокла в пятом классе: «Ни счастье, ни Арей, ни крепость, ни чёрные ревущие корабли не ускользнут…» Какой же он был нелепый старомодный старик. Избежал ли он судьбы греческого учителя в нашем политехническом веке? Я не верю в Фатум, не верю в Кисмет, не верю в Судьбу — человек не раб своих обстоятельств.
Я быстро открыл дверь. Анчи стояла на пороге, взволнованная и испуганная.
— Я иду. Мне нужно немного подготовиться к Ламплу, — сказал я ей и поцеловал её в щёку, чего никогда не делал. Я был так рад, что у неё всё в порядке, а то, что случилось вчера, было просто кошмаром.
— Да, он не может выйти. Я тебя понимаю. Но я не хотел писать вражескую книгу, понимаешь? Я совершил ошибку. Объясни мне, где…
Лампл чуть не уронил очки. Он чуть не сломал карандаш. Я его полностью запутал. Я сел напротив него, улыбаясь, и решил не позволять нам ссориться. На этот раз я не клюну на приманку.
— Я правда не ожидал этого. Что ты воспримешь это именно так, — сказал он с недоверием, но затем открыл рукопись. — «Принцип неопределённости в квантовой механике на самом деле не означает ничего другого, кроме того, что в микромире мы не можем определить положение и импульс элементарных частиц с произвольной точностью». Свобода воли, да? — фыркнул он. — То есть ты утверждаешь, что природа и человеческое общество управляются случайностью, что нет естественного развития, о котором мы могли бы знать, что наши усилия в науке напрасны, и что однажды мы не сможем предсказать, как поведут себя не только атомные частицы в ближайшие часы, но и мы с тобой. Я или ты.
— Этого нельзя предвидеть, — возразил я, испуганный. В конце концов, именно это меня сейчас и волнует! Я даже не подозревал, что уже написал книгу на эту тему. — Я всегда могу заняться чем-то другим.
Он рассмеялся.
— Но это чистый идеализм, индетерминизм, это реакционно. С такой философией нельзя было бы построить даже сарай, не говоря уже о новых заводах или общественном порядке. — Лампл высокомерно рассмеялся, потому что считал себя единственно правым и использовал своё превосходство в философской подготовке. — Я не знаю, что говорит Энгельс? — И он начал цитировать наизусть: — «Свобода состоит не в воображаемой независимости от законов природы, а в познании этих законов и в возможности, содержащейся в этом знании, систематически заставлять законы природы действовать ради достижения определённых целей. Так что свобода воли — это не что иное, как способность принимать решения, зная что-то… Свобода — это познанная необходимость». — Торжественно провозгласил он и закрыл мою рукопись. — Она кишит выспренними фразами, самомнением и фактическими ошибками. Я бы не советовал тебе пока вообще её переделывать.
Я хотел сказать ему, что это не имеет отношения к последним исследованиям ядра, и что в конце концов ему придётся принять факт существования не только элементарных частиц, но и четвёртого измерения, конечности Вселенной, квантовой механики, работы мозга, возраста человечества и галактик, разбегающихся по Вселенной; что ему придётся пересмотреть свою теорию XIX века, как когда-то Французская академия отказывалась признавать метеориты, поскольку казалось сомнительным, что в совершенной ньютоновской вселенной могут летать бесформенные куски камня. Я хотел добавить, что даже я свободен не повторять вчерашний день, что я сам сейчас экспериментирую со свободой воли и детерминизмом, но чтобы это сделать, мне пришлось бы молчать, если я не хочу повторять вчерашнее до мельчайших деталей и признать, что Лампл прав; я должен был кивнуть, согласиться с ним, чтобы в конце концов разоблачить его как ложь. Действительно сложная задача, достойная квантовой механики.
— Я даже не думаю об этом, — прикусил я губу и попытался доброжелательно улыбнуться ему. — Я не хочу ничего переделывать. Теперь у всех нас будет достаточно работы. Я собираюсь попробовать себя в более практических заданиях.
— Я знал, что практика — это магическая формула.
Он неуверенно кивнул.
— Но я был бы счастливее, если бы ты поссорился со мной.
— Ты серьёзно? Ну, видишь ли, я не ссорюсь. Так что у меня есть свобода.
Я взял рукопись со стола и направился к двери как можно равнодушнее.
Конечно, Анчи ждал меня там, как вчера.
— Не бойся. Я никуда не уходил, — сказал я. Она удивилась. Мисс Хорска снова перестала печатать, прислушиваясь всей спиной. — Я очень тебя люблю, Аничка, — сказал я как можно яснее и чуть не поцеловал её.
Очки Хорски упали ей на колени, и она изумлённо обернулась. Я никогда не вёл себя с Анчи интимно при посторонних. Я улыбнулся им обеим, переложил рукопись в другую руку и выбежал.
Я был в хорошем настроении. Чуть не насвистывал. Вчерашнее было сном? Я правда просто был пьян? Вернуться назад очень просто, легко решить. Я заказал междугородный звонок Кидо. Он всегда был философом, мы на занятиях немного посмеивались над ним, потому что он был неуклюжим, но сегодня он, наверное, даст мне совет. Мне это нужно из-за книги, из-за Лампла и из-за этого дурацкого повторяющегося дня.
— Свободная воля, Кидо, — повторил я, пока телефонистка соединяла нас. — Мне нужно кое-что о свободе воли, — сказал я по буквам. — Это для кроссворда.
Кидо был растеряннее обычного, запинался и сбивался.
— Ну, эта мысль Энгельса в нашем кругу, — крикнул он в трубку, — что необходимость выбора — проклятие свободы, затем вся история вопроса — от платоновского трансцендентного понимания свободы до категорического императива морали Канта. Но самое интересное — до христианской эры этот вопрос никогда не считался важным, по крайней мере, я так думаю.
Было ясно, что Кидо не может мне помочь. Я потратил деньги на междугородный звонок, а Анчи, которая пришла ко мне, робко слушала. Я повесил трубку.
— Я знаю, что нас будет трое. Я рад. Сегодня вечером мы отпразднуем помолвку. Пригласи кого хочешь, я куплю вино.
Вот как я на самом деле предотвратил повторение вчерашнего дня. Я принял решение добровольно. Но не стоило покупать вино. Оно было очень вкусным, и я быстро его выпил. Вечером я начал жалеть себя.
Мы праздновали помолвку в моей мансарде, куда едва помещались. Сегодня шпионка не сидела здесь со мной, сегодня это не был детективный фильм. Одноклассница Анчи в синей блузке поздравила нас, возможно, уже в восемнадцатый раз, и я готов поспорить, что именно она декламировала «Прекрасно» под неоновой голой уродкой в «Ноктюрне». Казалось, что Маяковский постоянно звучал там. Вот почему я немного боялся, что она меня узнает, хотя это, конечно, было чепухой. Отец Анчи похлопал меня по спине и говорил о моём будущем. Он был заслуженным революционером и знал почти все нацистские концлагеря по собственному опыту. Он хотел сделать меня по крайней мере министром или заведующим кафедрой. Лампл сидел и слушал. Граммофон, который принесли девушки, постоянно играл «Засучивай рукава» и «Песню шофёра на передовой».
— Тебе нужно ходить с нами чаще. Мы назначим тебе государственную службу. Мы дадим тебе новое задание, — тихо сказал Лампл, притворяясь моим другом.
— Почему? Почему я не могу продолжать жить так, как сейчас?
— Ты не можешь быть совсем один. Заботиться только о себе и своих интересах.
— Почему?
— Это эгоизм, — и Лампл снова перевернул пластинку.
Почему они не принесли хотя бы что-то достойное? Немного классической музыки. Я снова налил себе. Все подняли тост. Я прекрасно понимал, о чём она будет. О несчастном случае, который создал зародыш ребёнка словно по волшебству в утробе Анчи, о несчастном случае, который не зависел от нас и которого, по сути, никто раньше не понимал. Какая регулярность. Будет тост за клетку, в которую я добровольно войду, за будущие ужины под этот граммофон с той же громкой девушкой и энергичным отцом. За наши будущие встречи с Ламплом, который стремится перевоспитать меня и ни на минуту не даёт делать то, что я хочу, потому что хочет сделать меня «асом». Но я плюю на всё это.
— Я плюю на всё это! — крикнул я им в лицо. — Это не моя жизнь. Я могу притворяться один день, но не годы. Я не могу всю жизнь играть в комедию. И я не могу измениться за одну ночь, даже после такого потрясающего опыта. Не плачь, — набросился я на Анчи, которая уже собиралась надуть губы. — Ты не должна кончать самоубийством. Даже не пытайся, они тебя хорошо охранят! — и я указал на её отца и на Лампла. — Он хочет отравиться газом или перерезать вены, я не знаю, он, наверное, думает, что это меня изменит. Но дело не в этом. Я просто не могу, я другой. Лампл женится на тебе, Аничка. Лампл давно тебя любит, не так ли?
— Как ты смеешь? — снова повернулся он ко мне, как и вчера.
— Не притворяйся. Разве он не кричал на нас на лестнице? Разве он не плакал у меня на плече? — Как бы я ни был пьян и раздражён, я перепутал реальность с тем лишним днём.
— Клянусь… — начал ругаться Лампл.
— Так ты её не любишь? — Он не ответил. — Можете поднять тосты за всех четверых. Я с радостью отдам вам свою квартиру. Прощайте.
Я схватил пальто и выбежал на улицу. Уже было прохладно. Я немного протрезвел и понял, что похоронил все надежды, что, в конце концов, поступил так же, как вчера, и что на самом деле Судьба — это мой характер, который я не мог изменить, который был сформирован давно и из-за которого я не мог принять существование, предложенное мне Ламплом. Я ясно это понял и даже не разозлился. В конце концов, теперь, когда я знаю, что делать, я смогу многое решить более благоприятно. Например, сегодня Анчи не собирается кончать с собой. Эти двое будут держать её за руки до утра. И в такой ситуации Лампл не придёт в лабораторию, если тот, кого я заметил у входа, был именно он. По крайней мере, я могу изменить свою судьбу, как мне удобно, — ведь я больше не могу выбрать другую.
Профессор был один дома. Всё уже было вынесено, и он в последний раз оглядывал квартиру. Он вёл себя так, будто ничего не помнил, и, конечно, на самом деле ничего не помнил.
— Я хочу уехать за границу, профессор.
— Кто не хочет? — он запер дверь в коридор и внимательно огляделся. — Счастливого пути!
— Но я думал, ты поможешь мне.
— Почему?
Ну да, сегодня я забыл про книгу, забыл обмануть его ссорой с Ламплом, сегодня я всё испортил, и прежде чем успел исправиться, понял, что проговорился:
— Я просто не хочу этой мадам Зет.
Профессор побледнел.
— Какой мадам Зет? Сударь, я никогда не слышал о никаких зятях. Моё почтение.
И он засеменил вниз по лестнице, важно раскланиваясь с жильцами. Я застыл на месте. Я не должен был вести себя так грубо. Что мне теперь делать? У меня больше никого нет. И в свою квартиру я бы не вернулся. Я понял это даже сейчас, когда уже протрезвел.
Я пошёл в «Ноктюрн» чуть позже, чем вчера. Как только я появился на пороге, мадам Зет начала смеяться. Её смех эхом разнёсся по залу, и даже официанты обернулись. Она не выглядела как вчерашняя леди, но всё ещё была в чёрных брюках — видимо, не могла переодеться; руки едва были вымыты, а под длинными ногтями скопилась лабораторная грязь. Я был уверен, что она прячет своё сокровище под одеялом.
— Пожалуйста, не делай глупостей. Хочешь снова сесть в ракету? Теперь, когда у тебя есть сокровище, когда мы сможем сбежать…
— Мне казалось, что побег — единственная программа, единственный шанс изменить мою судьбу вчера, когда мой брак развалился.
— У меня нет сокровищ. Чемодан пуст. Я не знаю, какое чудо произошло. Я встретила жертву сегодня утром в кафе. Ни царапины, а золото было в его квартире. Всё началось заново, как приданое, — рассмеялась она и заказала новый коньяк, но главный официант сегодня не поклонился ей, как вчера. — И нам придётся повторить всё сначала.
— Почему?
— Я не могу вернуться. Всё кончено. Я верила Генриху.
Я хотел сказать, что это её дело, но это не имело смысла — я ведь родственник этой женщины и не могу с ней ссориться. Я не понимаю, по какому образцу она меня привлекает и что в моей уединённой жизни её заманило.
— Почему ты боишься? Ведь ты всю жизнь стремился к технике. На самом деле, в этом отношении ты уже давно эмигрант.
Я хотел объяснить ей, как всё обстоит. Я действительно верю, что развитие технологий, автоматизации и атомных электростанций очень быстро устранит нынешнюю политическую напряжённость и вскоре установит качественно новые отношения, так же как развитие промышленности сместило абсолютизм в Европе в XIX веке. Но она, вероятно, не поймёт.
— Я за науку, а не за авантюризм, — сказал я ей.
Она сказала, что я должен убедиться, что наш побег надёжен. У нас уже есть опыт. Мы уже испытали оборудование один раз. Должна быть какая-то причина…
— Что происходит с господином Колдинским? — Она подкупила главного официанта. — Разве сегодня не будет шоу?
— Не будет. Я не понимаю, что с Колдинским, — грубо ответил он.
— Конечно, понимаешь. Он в Мюнхене, — сказал я ему. — Принеси мне виски. — Главный официант закатил глаза. — А театральная труппа сегодня опоздает. Их чтец задержался на помолвке, — добавил я про себя. Мадам Зет снова начала смеяться.
— Почему мы вчера не позвонили насчёт результатов дерби? Эти библиотеки сегодня…
Мне не хотелось смеяться. С одной стороны, я не хотел повторять вчерашнюю глупость, с другой — всё больше понимал, что Лампл прав, что бы я ни делал, его взгляды на человеческое поведение верны. Я не могу вернуться к нему; профессор оттолкнул меня, и мне остаётся лишь стать ничтожным учителем физики, или я могу снова, как вчера, связаться с женщиной, которая меня привлекла, и я всё больше понимал, что сейчас для меня важнее всего отношение к Заречной. Она снова изложила мне свои планы вплоть до мельчайших деталей: как она прятала в надёжных местах ценности, доверенные ей организацией, как за эти десять лет мы сможем разбогатеть только с помощью журавля — в общем, истории из романтического детектива, который я, конечно, хотел услышать.
— Но если у тебя есть эти деньги, зачем тебе убивать в Праге? Послушай. Думаю, я готов попробовать всё снова. Из-за тебя, может, потому что я тебя люблю — всякие глупости, которые люди делают из любви, — но я не хочу убивать. Видишь ли, для меня это отвратительно. Я просто не могу этого выносить. Может, Лампл прав, может, я действительно эгоист, но я не убийца и не буду им, даже если меня приговорят к пожизненному заключению.
Поэтому ей пришлось принять мои условия. Ей они не очень нравились. Человек может быть эгоистом из-за воспитания, родителей или класса, но никто не обречён быть убийцей — в этом я уверен.
Как мы видели, вчера швейцара убили. Вот почему теперь его нужно было спасти любой ценой. Мадам Зет оставалась в неведении. Я должен действовать сам. Швейцар сажал цветы на клумбах у входа. Ночью. Среди руин пригородов, высокой травы и строительных площадок внезапно появлялась маленькая клумба с фиалками.
— Хочешь смотреть что-нибудь хорошее целый день? — сказал он мне. — На этой неделе я в ночную смену, и сейчас их время.
Мне показалось особенно ужасным убивать человека, который сажает и любит фиалки. Убивать людей с какими бы то ни было достоинствами.
— У меня дома есть гиацинты, нарциссы, тацетты и гутинсия, — хитро солгал я ему. — Ты не хочешь зайти ко мне?
Он был готов немедленно выбежать.
— Когда?
— Лучше сейчас. Не знаю, отдаст ли Анчи их.
Он растерялся:
— Сегодня саженцев нет. Это целое несчастье. А я всего лишь ночная смена.
Я сказал ему, что жду Лампла, что мы будем работать в лаборатории, а до тех пор я подежурю за него. Что-нибудь почитаю в кабинке швейцара. Он мне доверял. Сегодня слухи о моём увольнении не распространились, сегодня я всё ещё был надёжным сотрудником. Он сказал быть осторожнее с ключами от сейфа — там была последняя партия платиновых пластинок. И они заканчиваются для тацеттов. Ключ от сейфа был спрятан в шкафу. Остальные висели свободно. А ещё ключ от лаборатории. С этого момента мадам Зет смотрела на меня с некоторым восхищением.
— Твой трюк сработал, — сказала она. — Можем мы пойти прямо сейчас?
— Конечно, — сказал я, беря ключ. — Но мне всегда кажется, что это чепуха.
Она гладит меня, как маленького мальчика:
— А как насчёт платины? Она не хотела приходить в будущее с пустыми руками, не хотела уходить из этого мира без карманных денег. — Мы имеем на это право. Кто нас пожалеет? Везде нас только топчут. Нам больше некуда бежать, для нас готовят атомный огонь. И ты будешь упрекать себя за килограмм платины?
Я даже не понимал, зачем наш институт заказал эту платину. Но вдруг это показалось мне простым и важным. Она разбила стекло и взяла ключ. Я объяснил ей, где сейф. Я ждал с нетерпением. Так мне удалось предотвратить убийство её неизвестного сообщника, я не убил ни Анчи, ни швейцара, но в итоге я снова рисковал, снова проявил дерзость, потому что хочу иметь деньги. Я услышал шаги.
— Добрый вечер.
Мисс Хорска прошла мимо кабинки швейцара с рукописями под мышкой. Она переписывала их до поздней ночи. Я не очень хорошо знал мисс Хорску, но она всё равно остановилась. Она спросила, зачем я здесь. И заметила разбитое стекло. Сверху мы слышали, как трудно открывается тяжёлый сейф.
— Воры! — ахнула Хорска и вдруг всё поняла. Она спрыгнула с кабинки, ударившись головой. Передо мной на столе лежала фуражка швейцара со старым названием нашего института — как знак судьбы. — Воры! — крикнула Хорска, на этот раз гораздо громче.
Она хотела выбежать на улицу, но, конечно, ворота были заперты, и я не отпускал её, не давал нажать кнопку в кабинке. Позади меня появилась мадам Зет. Я видел, что в руке она держит пистолет. Но это был не дамский перламутровый револьвер, а большой автоматический, который ей совсем не шёл. Я всё понял. Возможно, я могу избежать одной жертвы, могу изменить некоторые мелочи в своей судьбе, но в конце концов я останусь эгоистом и убийцей, как вчера.
— Нет! — крикнул я. В конце концов, у меня столько свободы. Я могу выбирать. Я могу решить, быть с мадам Зет или против неё. Со смертью или против. Как и любой человек. И я прыгнул прямо под пулю. Я также заметил, как открылись ворота, услышал крики Хорски и увидел кровь на земле. Свою собственную кровь. Кровь, которую я пролил ради своей свободы. Меня ничто не ранило.
© JOSEF NESVADBA – Výprava opačným směrem, 1962
