Пассажир тоже повысил голос:
— Прикуси язык, кэбби! Ты знаешь, кто я?
— Да зачем мне это знать! Какое мне до этого дело?!
— Я комиссар полиции Чикаго! — цыкнул на меня пассажир, но его слова ничуть не охладили меня.
— Ага! — закричал я, еще пуще входя в раж: — Наконец-то, один из вас мне все-таки попался!
— Что за выражение — “попался”? Думай, что говоришь, кэбби!
Этот пятидесятилетний остряк, которому вздумалось подразнить меня, не догадывался, по-видимому, что на самом деле я вовсе не злюсь, ибо что может быть отраднее для издерганного кэбби, чем повод излить из своей души на чью-то голову наболевшее?
— Только и знаете, что издеваться над таксистами! — шумел я, прикидываясь будто бы и впрямь поверил, что он комиссар полиции. — У вас же времени не остается ловить настоящих преступников!
— Не болтай о том, чего не знаешь! — гудел самозванец. — Я всегда говорю моим ребятами: не трогайте кэбби, если он накрутит пару лишних долларов, как ты сейчас — намылился, небось, тащить меня через Трайборо?! Я тебя сразу раскусил!
— Так вы же сами сказали: “Езжай через Парк”, — по-настоящему обиделся я.
— Представляю, какой “концерт” закатил бы ты мне, если бы я велел тебе ехать по мосту Квинсборо, — хмыкнул мой пассажир; тертый, видать, калач. — Да это уж ладно. Но если ты, сукин сын, вздумаешь развозить наркотики, вот тогда мы с Мак-Гвайром живо возьмем тебя за одно место! Ты меня понял?!
— И буду! — кривлялся я. — И буду развозить наркотики. Потому что честно работать вы все равно не даете. Житья от вас нет! Повестки в уголовный суд ни за что раздаете!
— Полицейские не выписывают повестки в уголовный суд “НИ ЗА ЧТО”. Это ты можешь рассказывать кому угодно, только не мне!
— Значит, “не выписывают”? — кричал я, дотягиваясь, не снижая скорости, до “бардачка”. — А это что такое?! — И, не оборачиваясь, протянул на заднее сиденье замусоленную повестку. — Что это, спрашиваю я вас, такое?!.,
— Ага: SOLICITING! — злорадно загоготал на удивление осведомленный клиент, сходу расшифровав и неразборчивую пропись ing-овой формы, и суть моего “преступления”. — Сорок вторая улица и Парк-авеню! Все понятно…
— Что вам “понятно”? — по инерции огрызнулся я.
— Автобусная остановка возле билетных авиакасс! Ты воровал пассажиров у городского автобуса. Сколько человек ты успел затащить в свой кэб, прежде чем тебя сцапали?
— Троих, — немедленно сознался я, а странный этот тип аж хлопнул себя по колену от избытка непонятных мне чувств.
— Так я и знал, что он хороший хлопец!
— Кто?
— Полисмен!
— О, просто замечательный! — съехидничал я.
— Доброе сердце! — убежденно покачал головой пассажир:
— Ты учти, он ведь имел полное право припаять тебе еще и “подсадку”. Но он пожалел тебя…
— Он дал мне “Остановка запрещена”.
— А мог бы инкриминировать “вымогательство”! Вот тогда ты попрыгал бы!
— Какое там “вымогательство”! — возмутился я. — Я брал по шесть долларов с человека до “Кеннеди”… Я понятия не имел, что таксистам запрещено подбирать клиентов на автобусной остановке. Я вообще это слово SOLICITING впервые услышал от полицейского.
Пассажир сразу же поверил мне и смягчился:
— Так вот почему ты вляпался, — сказал он. — Ты шкодничал по незнанию, а полицейский подумал, что ты совсем уж отпетый жулик. Ты войди в его положение: он стоит на посту, а тут прямо перед его носом какой-то кэбби откалывает “левые номера”. Ты меня понял? Что, по-твоему, он должен был делать?
— Мне-то теперь что делать? — с горечью сказал я. — На днях суд, адвокат хочет триста долларов…
— А зачем тебе адвокат на первом слушании? Ни один из профессиональных юристов ничего мне об этом не говорил.
— А разве будет еще и второе?
— А как же! Сейчас тебя вызывают на предварительное. Судья только спросит, признаешь ли ты себя виновным. Тридцать секунд — больше времени он тебе не уделит. Там таких фруктов, как ты, будет, знаешь сколько… Ты меня понял?
Шлагбаум поднялся, впуская нас на мост Трайборо:
— Женская тюрьма, — кивнул я в сторону триады серых корпусов, угощая гостя из Чикаго достопримечательностью Нью-Йорка.
— Только не врать! — отмахнулся гость. — Это диспансер для особо опасных психов…
Я смутился, а пассажир, почесав затылок, сказал:
— Учти, шанс выкрутиться у тебя есть только на первом слушании. Если ты виновным себя не признаешь, судья распорядится вызвать полисмена, который выписал повестку. Полисмен даст показания, и — пиши пропало.
— А если я признаю себя виновным, что мне будет? — спросил я, но тут добровольный мой консультант рассердился.
— Если ты, рохля, брал всего по шесть долларов, а теперь собираешься признать себя виновным, то нечего морочить мне голову! Когда тебя обвиняют, надо защищаться! — Доброхот этот настолько завелся, что ему претило мое малодушие. — Выиграть, в принципе, было бы можно, но судья ведь не даст тебе рта открыть… Ты понял?
Досадуя, что я ни черта не понял, что всерьез обсуждать со мной мое дело нельзя, наморщив лоб и покусывая губу, пассажир размышлял вслух:
— Судья позволит тебе произнести только одну из двух стандартных формулировок: “Виновен” или “Не виновен”. Можно воспользоваться третьей — “Виновен — при смягчающих обстоятельствах”, но у тебя же никаких “смягчающих обстоятельств” нету. Что ты можешь сказать? Что ты не знал? Этого судьи терпеть не могут. Разозлится и влепит тебе так, что будешь знать!.. Ты, между прочим, не вздумай разговаривать с судьей так, как ты это себе со мной позволяешь. Хуже нет, как разозлить судью; ты понял?
Мы приближались к “Ла-Гвардии”, а он, как назло, замолчал… Отвернулся и смотрит в окно… Наверно, ему просто надоело ломать мозги из-за моих неприятностей… Я въезжал уже на рампу Главного вокзала, когда чекер вздрогнул от громоподобного “хха!–ха!”, и какое-то сатанинское вдохновение озарило лицо пассажира.
— НЕ ВИНОВЕН — ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ, — хрипловатым от волнения голосом произнес он.
“Бессмыслица какая-то”, — с тоской подумал я. Но мой клиент еще раз повторил эту бессмыслицу, смакуя каждое слово: “НЕ ВИНОВЕН — ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ!” — Он прямо-таки корчился, восторгаясь своей уловкой, сути которой я никак не мог раскумекать.
— Допустим, я так скажу…
— Да ты понимаешь, что ни один судья такого никогда в жизни не слышал?!
— Ну и что?
— Судья удивится!
— Чем же это мне поможет?
Мы стояли лицом к лицу под вывеской “American Airlines”.
— Ну, ты даешь! — с обидой сказал пассажир. Он вложил в мое дело столько изобретательности, столько души, что готов был полюбить меня, но я отталкивал его своей тупостью:
— Если судья удивится, он скажет: “ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?” и, стало быть, позволит тебе говорить… Желаю удачи! Пассажир подхватил разделявший нас чемоданчик.
— Сэр, куда же вы?! — воскликнул я в отчаянии. — Как же вы после всего бросаете меня на произвол судьбы?!..
— Что еще такое?
— Как “что”? Судья-то, наверное, скажет: “Что случилось?”, а вот что я ему скажу?
Мой добрый гений взглянул на часы, он опаздывал к самолету.
— Слушай меня внимательно! Когда судья произнесет: “Что случилось?”, ты скажешь ему так: “Ваша честь: обратите внимание только на одно обстоятельство…”
Но я — не слушал! С криком: “Стойте! Погодите!” я метнулся к чекеру, схватил авторучку и путевой лист и на нем, на своей сегодняшней путевке, вкривь и вкось понесся строчить обрывки слов той потрясающей речи, которую научил меня произнести в уголовном суде незнакомец, выдававший себя за комиссара полиции Чикаго.
Ты еще услышишь эту речь, читатель; но всему свое время…
Вестибюль уголовного суда Манхеттена — это полумрак под высоченным сводом, каменные плиты пола, несмолкающий гул многотысячной черной толпы и безотчетное, гнетущее смятение…
“НЕ ВИНОВЕН — ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ!” — повторял я, как заклинание, а в душу гадкой холодной жабой закралось сомнение: а не посмеялся ли надо мной пассажир из отеля “Святой Мориц”? Почем знать, а вдруг это был розыгрыш, который сейчас вылезет мне боком? Ну, как разозлится судья за это самое “НЕ ВИНОВЕН — ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ” да упечет меня за решетку суток эдак на двадцать — в одну камеру с этими черными бандюгами, наводнившими вестибюль, среди которых я и в самом-то деле выглядел “белой вороной”.
Черная чиновница в справочном окошечке долго разыскивала, но разыскала-таки номер моего дела (не потеряли, собаки!) и направила меня в Шестой зал, длинный, как станция сабвея, и до отказа забитый двумя-тремя сотнями негров-уголовников, половину которых составляли подростки.
С трудом отыскав свободный стул, я пристроился в предпоследнем ряду.
Все встали: величавый еврей в черной мантии взошел на кафедру. Судейский стражник с револьвером на боку начал вызывать преступников к ее подножию. Он неразборчиво выкрикивал обвинения, и преступники — все подряд, поголовно! — признавали себя виновными…
По-видимому, они понимали, что их участь решает какой-то ужасный судья, сообразил я, заметив, что ни один из обвиняемых не смеет и заикнуться перед этим судьей ни о “смягчающих обстоятельствах”, ни, тем паче, заявить о своей невиновности.
— Виновен!
— Виновен!
— Виновен!
Однако же, прошло совсем немного времени, четверть часа, наверное, или еще меньше, и мой обострившийся слух, приспособившись к акустике гулкого зала, уловил вдруг слова приговора, который вынес судья очередному бандюге, признавшему себя виновным:
— Штраф пять долларов!
Я содрогнулся: такого не может быть! Вероятнее всего, я просто ослышался… Но следующий диалог между судьей и преступником прозвучал, повторив предыдущий слово в слово:
— Виновен.
— Штраф пять долларов.
Чересчур поспешное мнение мое о жестоком судье немедленно изменилось — на противоположное! “Какая отвратительная карикатура на правосудие!” — думал я, наблюдая, как все эти убийцы! грабители! насильники! — с наглыми усмешечками покидают зал суда, чтобы, наверняка, тут же приняться за свое…
Эта картинка представляется мне весьма поучительной в том смысле, что слишком часто и слишком неосторожно принимаем мы на веру самый несуразный вздор, стоит только рассказчику начать свою побрехушку с магических слов: “Я видел своими глазами”…
Я ведь тоже был очевидцем фарса, происходившего в уголовном суде Манхеттена. Я слышал все своими ушами! И если бы стражник с револьвером выкликнул бы мою фамилию одной из первых в то утро (то есть если бы мне не довелось проторчать в зале уголовного суда несколько часов), то я несомненно рассказывал бы после — и таксистам, и пассажирам — о том, как в моем присутствии судья приговорил добрую сотню головорезов-рецидивистов к штрафу в пять долларов! И слушатели мои кипели бы благородным негодованием…
Но стражник, казалось, забыл обо мне, и по мере того как на скамьях, что были поближе к кафедре, освобождались места, я стал короткими перебежками пробираться вперед: там по крайней мере хоть не прирежут… Добравшись до третьего или четвертого ряда, я уже мог расслышать не только приговоры, но и обвинения, которые выкрикивал стражник, и вскоре понял, что все уголовники в моем зале четко делятся на две категории. Преступления подростков заключались в том, что они перебегали через пути сабвея или через шоссе. Этим судья присуждал по пять долларов, а преступники постарше были гарлемскими “джипси”, то есть самыми несчастными кэбби, которые зарабатывают свой кусок хлеба в черных гетто. Они развозят черных пассажиров, которых обычно не берут “желтые короли”, в кэбах без медальонов, без страховки, на искалеченных колымагах; а кэб одного из подсудимых, как выяснилось, не имел даже номерных знаков.
Тяжесть этих грехов судья определял — “на вес”…
— Незарегистрированный таксомотор!.. Без паспорта!.. Без страховки!.. Без лицензии на извоз!.. Техинспекцию не проходил!.. Водитель без водительских прав!.. — басил стражник с револьвером, бросая один за другим на столик, стоявший между ним и преступным кэбби, — штрафные талоны. Затем стражник собирал талоны в пачку, приподнимал ее на руке, чтоб судье было получше видно, а тот, прищурившись, оценивал: “50 долларов!”; а если пачка была потолще — “70 долларов!”.
Через час-другой я уже настолько освоился в уголовном суде, что мне стало скучно…
— НАРОД ГОРОДА НЬЮ-ЙОРКА ПРОТИВ ВЛАДИМИРА ЛОБАСА! — вспомнив вдруг обо мне, выкрикнул стражник, и я, с трудом передвигая непослушные ноги, поволок себя к подножию кафедры.
Черная аудитория притихла, и в этой тишине я прочел ее мысли как свои собственные, только вывернутые наизнанку, дескать, этот БЕЛЫЙ, наверное, натворил дел, если уж попал в уголовный суд вместе с нами…
— Soliciting! — с мрачным видом сообщил судье стражник.
— НЕ ВИНОВЕН — ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ! — выпалил я и умолк, задохнувшись от ужаса…
Стражник скептически шмыгнул носом и на всякий случай поправил на боку револьвер.
Фигура в черной мантии зашевелилась, судья перегнулся через кафедру и смотрел на меня сверху вниз, моргая округлившимися от удивления глазами.
— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ, КЭББИ? — сказал судья. Отступать теперь было поздно, и речь, которой научил меня пассажир из отеля “Святой Мориц” и которую я вызубрил наизусть, хлынула из меня, как шампанское из неохлажденной бутылки:
— Ваша честь! Прошу вас: обратите внимание только на одно обстоятельство — на место преступления, в котором меня обвиняют. Это же проклятая Богом Сорок вторая улица. Мой кэб окружали сто проституток, пристававших к мужчинам. Сто сутенеров приставали к прохожим, зазывая их в публичные дома! Сто торговцев наркотиками предлагали публике на выбор: марихуану, таблетки, кокаин… Но из всей этой замечательной компании полицейский выбрал меня: самого опасного уголовника — таксиста, который трудится в поте лица по 72 часа в неделю… Ваша Честь, я спрашиваю вас: где справедливость?!
Черный зал завыл от хохота. Судья махал обеими руками и кричал, обливая меня густым, как мед, еврейским акцентом:
— Ша! Ша! Хватит! Кэбби, ты закроешь, наконец, свой рот?! Ты, может быть, дашь и мне сказать слово? Я покорно умолк. Затих в ожидании приговора зал…
— УГОЛОВНОЕ ДЕЛО ЗА НОМЕРОМ… Судья зачитал вслух нескончаемо длинный номер, поплямкал губами и, совсем уж вогнав меня в страх, кончил так:
— ОБЪЯВИТЬ ЗАКРЫТЫМ ЗА ОТСУТСТВИЕМ СОСТАВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ!..
Я бежал по Бродвею! Несказанное счастье переполняло меня и изливалось — в беге! В эту минуту я, не задумываясь, дал бы на отсеченье руку, настолько я был уверен, что мой пассажир — мой спаситель! — был самым настоящим Комиссаром! Но сегодня, оглядываясь назад, я вынужден сознаться, что, к сожалению, наверняка я этого не знаю… И только сам мистер Ф.Ю.Гуинн, который возглавлял чикагскую полицию на пороге восьмидесятых годов, может теперь сказать: учил ли он когда-то попавшего в передрягу нью-йоркского кэбби, как выиграть дело в уголовном суде Манхеттена или же то был вовсе не он… Но вспомнит ли Комиссар такую чепуху?.. И еще ведь вопрос: попадет ли ему в руки моя книжка?..
